Читаем вместе

 

 

Кабинет сказкотерапии

Шерстяной плед, отслуживший свое. Евгений Клюев

— Вы слышали? — приглушённым донельзя шёпотом сказал Рояль Полированной Тумбочке, с которой был в дружбе. — Сегодня опять сказали, будто он отслужил своё…

— Это уже двенадцатый раз за последний месяц: я сосчитала! — громко откликнулась Полированная Тумбочка. — Значит, мы скоро, и правда, избавимся от его общества.

Рояль и Полированная Тумбочка просто выносить не могли Шерстяной Плед. Я бы, конечно, сказал: «И было за что…», но, пожалуй, всё-таки не скажу, потому как причина довольно смехотворна. Дело в том, что и Рояль, и Полированная Тумбочка больше всего на свете берегли свои лакированные крышки и бока, а ведь Шерстяной Плед — он шерстяной плед и есть: пыли в нем иногда слишком много накапливается. Конечно, время от времени его вытряхивают на улице, но вытряхивай не вытряхивай, а всю пыль ведь не вытряхнешь всё равно! И понятно, что пыль эта особенно заметна на сверкающих поверхностях…

— Ну, вот! — жаловались друг другу Рояль и Полированная Тумбочка. — Опять пыль полетела…

И у них тут же портилось настроение.

А Шерстяной Плед сокрушённо вздыхал — и от вздоха его новое облачко пыли начинало плыть в направлении Рояля и Полированной Тумбочки, постепенно оседая на лак…

«Хоть бы меня уже скорее заменили на новый! — размышлял Шерстяной Плед. — Слышать больше не могу всего этого!»

И, надо сказать, Шерстяной Плед имел резон для подобных размышлений. Между прочим, когда светило солнце и отражалось от крышек и боков Рояля и Полированной Тумбочки, неудобств обитателям комнаты это доставляло ничуть не меньше: лак сверкал так сильно, что ослеплял всех присутствовавших — в том числе и Шерстяной Плед. Правда, о таких вещах не принято было говорить вслух: считалось, что ни Рояль, ни Полированная Тумбочка не могут причинять никаких неудобств. А Шерстяной Плед — может.

А потому в доме действительно давно уже поговаривали о том, что пора, пора бы, пора поменять этот Шерстяной Плед, отслуживший своё, на какой-нибудь поновее — и лучше даже не на шерстяной, а на синтетический. От синтетических, дескать, пыли меньше.

Между тем настала весна, и по дому загуляли сквозняки. Рояль и Полированная Тумбочка охотно подставляли им свои крышки и бока: сквозняки ведь на то и придуманы, чтобы сдувать пыль с лакированных поверхностей.

— А его так и не поменяли, — как-то шепнул Рояль Полированной Тумбочке, имея в виду, конечно же, Шерстяной Плед. — Но, слава Богу, теперь его запрут в шкаф, и оттуда он уже не будет пылить так сильно.

Сказав так, Рояль оглушительно чихнул — и испуганное облачко пыли тут же пересело на Полированную Тумбочку. А это ей понравиться, разумеется, не могло. Но делать было нечего: Рояль со всей очевидностью простудился. Ночью начался кашель, а под утро у Рояля даже поднялась температура. Да так высоко, что пришлось вызывать доктора.

Доктор, поднеся к правому боку Рояля специальный рожок, послушал, как Рояль дышит, и поставил диагноз:

— Ничего хорошего сказать не могу. У Рояля бронхит. Весной такое часто случается. А бронхит для роялей — это самое страшное.

— Как же нам лечить его? — озаботились все вокруг.

Доктор задумался.

— Даже и не знаю, что предложить. Молока с мёдом или с малиновым вареньем Вы в него, конечно, не вольёте и никаких лекарств не впихнёте… всем этим лечат людей, но не рояли. Единственное, что могло бы ему помочь, — настоящее тепло. Есть у вас настоящее тепло?

— У нас есть плед, — тоже подумав, ответили доктору.

— Синтетический? — строго спросил тот.

— Нет, шерстяной.

— Как раз то, что нужно! — обрадовался доктор и закутал Рояль в плед — с крышки до педалей.

Рояль даже и не пикнул: его бил озноб и ему было ужасно плохо. Так, завёрнутым в плед, и простоял он несколько недель, пока не выздоровел. Всё это время Шерстяной Плед, отслуживший своё, заботливо покрывал его и изо всех сил старался не сползти на пол со скользкой холодной поверхности.

Выздоровление Рояля отметили торжественно: на Рояле был тут же сыгран «Венгерский марш» Берлиоза. А сразу по окончании марша Полированная Тумбочка во всеуслышание обратилась к Роялю:

— Теперь, когда Вы выздоровели, заберите-ка всю свою пыль, севшую на меня из-за Ваших чиханий!

Но Рояль, не обратив на её замечание никакого внимания, попросил слова и сказал:

— Разрешите мне, пожалуйста, теперь исполнить «Мазурку» Шопена.

— Вы ещё слабый после болезни, — напомнили ему.

Рояль улыбнулся и ответил:

— Я мог бы вообще не выздороветь, если бы не Шерстяной Плед. Для него я и хочу исполнить «Мазурку» Шопена, чего бы мне это ни стоило.

Говорят, Рояль ещё никогда не играл так вдохновенно, как в тот вечер. И все слушали его — затаив дыхание, особенно Шерстяной Плед, отслуживший своё: он даже ни разу не вздохнул, чтобы пыль с него не полетела в сторону Рояля. А уж пыли-то на нём на сей раз скопилось предостаточно: его ведь за всё время болезни Рояля так и не решились вытряхнуть!

Между прочим, с этого самого дня любимым занятием Рояля стало кутаться в Шерстяной Плед — особенно по вечерам. Теперь, конечно, никто не мог и подумать о том, чтобы поменять Шерстяной Плед на новый: во-первых, Шерстяной Плед ещё, оказывается, не отслужил своё, а во-вторых, мыслимое ли это дело — лишать Рояль самой большой его радости!

ШЕРСТЯНОЙ ПЛЕД, ОТСЛУЖИВШИЙ СВОЁ, image #1

 

дверьБывают двери нескрипучие. Бывают скрипучие. Бывают далее очень скрипучие двери. А это была Ужасно Скрипучая Дверь. Так ее называли потому, что она ужасно скрипела.
— Какая ужасно скрипучая дверь! — говорили все: и Очень Нервный Венский Стул, и Довольно Громоздкий Письменный Стол, и Весьма Зеркальный Шкаф. А Ужасно Скрипучая Дверь, конечно, смущалась: ведь и мы смущаемся, когда вслух говорят о наших недостатках.
Всякий раз, когда к ней подходили, чтобы открыть или закрыть ее, она обязательно пугалась, что заскрипит, — и от испуга скрипела еще сильнее. Так всегда бывает: если боишься чего-то — оно гораздо хуже получается.
А тут еще Ветер! Он был невыносим, этот Ветер. Влетал в комнату, когда никто его не ждал, и с силой распахивал Ужасно Скрипучую Дверь. Она сразу же пугалась, а все вокруг затыкали уши и говорили со всевозможным отчаяньем: «Это кошмар! Кош-ма-ар!» Ужасно Скрипучая Дверь тут же краснела — она и сама терпеть не могла собственного скрипа: «Боже мой! — думала бедняга, — до чего же я ужасно скрипучая дверь! За что мне такая горькая судьба? Вот там, в шкафу, стоят Хрустальные Бокальчики. Они родились на свет с музыкой в сердце… Когда их подносят друг к другу и соприкасают, они так тоненько позванивают! А я родилась без музыки в сердце — и ничего тут не поделаешь. Сколько ни поливай мои петли маслом, сколько ни поднимай и ни опускай меня, все останется по-прежнему…» — и она глотала слезы, чтобы никто не увидел ее плачущей. Потому что Плачущая Ужасно Скрипучая Дверь — это уж слишком.
Снова в комнату влетал Ветер — и все повторялось.
— Я сойду с ума! — вскрикивал Очень Нервный Венский Стул. Довольно Громоздкий Письменный Стол ронял на пол вздох — тяжелый, как рельс. А Весьма Зеркальный Шкаф сыпал по стенам панические блики. И тоненько звенели в нем Хрустальные Бокальчики, в чьих сердцах была музыка…
Но время шло и старило всех. Старились обитатели дома: дети превращались в родителей, родители — в дедушек и бабушек. Старились и вещи. Правда, они ни во что не превращались. Вещи ведь старятся не так, как люди: они просто становятся ветхими, подкашиваются, ломаются. Или начинают скрипеть.
Первым, как это ни странно, заскрипел Очень Нервный Венский Стул. Когда вечно юный Ветер в очередной раз влетел в комнату, чтобы испугать Ужасно Скрипучую Дверь, Очень Нервный Венский Стул хотел было по обыкновению возмутиться, но тут на него сели — и он издал такой звук: тр-р-р-р…
— Ну вот, — крякнул Довольно Громоздкий Письменный Стол. — Еще один заскрипел! Скоро в этом доме совсем житья не будет. — Но тут на него облокотились — и Довольно Громоздкий Письменный Стол скрипнул неожиданно тонким голоском: пи-иу!
Дольше всех держался Весьма Зеркальный Шкаф, но заскрипел и он. А через некоторое время заскрипели даже всегда молчавшие половицы — да все вместе, все на разные лады! Ох, что тут началось!
Всё скрипело теперь в этом старинном дедушкином доме. Некому было большее возмущаться, вздыхать и сыпать по стенам панические блики. Ужасно Скрипучая Дверь уже не чувствовала себя такой одинокой, как прежде. И однажды она даже позволила себе грустно произнести вслух: «Ужасно мы все тут скрипим, правда?» — и соседи ее дружно закивали в ответ. Но в этот самый миг в комнату вошла Маленькая Девочка — и тогда…
Скрипнула Ужасно Скрипучая Дверь, скрипнули Молчаливые Половицы, скрипнул Очень Нервный Венский Стул — и даже Весьма Зеркальный Шкаф скрипнул. А Маленькая Девочка звонко засмеялась и захлопала в ладоши.
-Ах, — воскликнула она, — какие же вы все тут Скрипачи!
И вещи удивились: никто еще за всю долгую жизнь не называл их Скрипачами. А Маленькая Девочка взяла в правую руку крохотный зеленый прутик и легонечко махнула им: сначала в одну сторону, потом — в другую…
Покорные движению зеленого прутика, старые вещи дедушкиного дома зазвучали в унисон. И все, кто жил здесь, собрались тогда в большой комнате, куда вела Ужасно Скрипучая Дверь и где обитали Очень Нервный Венский Стул, Довольно Громоздкий Письменный Стол и Весьма Зеркальный Шкаф. Люди собрались для того, чтобы послушать замечательный этот скрипичный концерт и немножко подумать о том, как бесконечно хороши, как прекрасны и Детство, и Зрелость, и Старость!
И звучала, всё звучала, не умолкая, Симфония для Скрипки с Оркестром, и солировала в ней, конечно же, Ужасно Скрипучая… Прекрасно Скрипичная Дверь, в сердце которой, оказывается, была музыка.

В. Ф. Одоевский «Мороз Иванович»

В одном доме жили две девочки — Рукодельница да Ленивица, а при них нянюшка. Рукодельница была умная девочка: рано вставала, сама, без нянюшки, одевалась, а вставши с постели, за дело принималась: печку топила, хлебы месила, избу мела, петуха кормила, а потом на колодец за водой ходила.

А Ленивица меж тем в постельке лежала, потягивалась, с боку на бок переваливалась, уж разве наскучит лежать, так скажет спросонья: «Нянюшка, надень мне чулочки, нянюшка, завяжи башмачки», а потом заговорит: «Нянюшка, нет ли булочки?»

Встанет, попрыгает да и сядет к окошку мух считать: сколько прилетело да сколько улетело. Как всех пересчитает Ленивица, так уж и не знает, за что приняться и чем бы заняться; ей бы в постельку — да спать не хочется; ей бы покушать — да есть не хочется; ей бы к окошку мух считать — да и то надоело. Сидит, горемычная, и плачет да жалуется на всех, что ей скучно, как будто в том другие виноваты. Между тем Рукодельница воротится, воду процедит, в кувшины нальёт; да ещё какая затейница: коли вода нечиста, так свернёт лист бумаги, наложит в неё угольков да песку крупного насыплет, вставит ту бумагу в кувшин да нальёт в неё воды, а вода-то, знай, проходит сквозь песок да сквозь уголья и каплет в кувшин чистая, словно хрустальная; а потом Рукодельница примется чулки вязать или платки рубить, а не то и рубашки шить да кроить да ещё рукодельную песенку затянет; и не было никогда ей скучно, потому что и скучать-то было ей некогда: то за тем, то за другим делом, а тут, смотришь, и вечер — день прошёл.

Однажды с Рукодельницей беда приключилась: пошла она на колодец за водой, опустила ведро на верёвке, а верёвка-то и оборвись; упало ведро в колодец. Как тут быть?

Расплакалась бедная Рукодельница да и пошла к нянюшке рассказывать про свою беду и несчастье; а нянюшка Прасковья была такая строгая и сердитая, говорит:

— Сама беду сделала, сама и поправляй; сама ведёрко утопила, сама и доставай.

Нечего было делать: пошла бедная Рукодельница опять к колодцу, ухватилась за верёвку и спустилась по ней к самому дну. Только тут с ней чудо случилось. Едва спустилась, смотрит: перед ней печка, а в печке сидит пирожок, такой румяный, поджаристый; сидит, поглядывает да приговаривает:

— Я совсем готов, подрумянился, сахаром да изюмом обжарился; кто меня из печки возьмёт, тот со мной и пойдёт!

Рукодельница, нимало не мешкая, схватила лопатку, вынула пирожок и положила его за пазуху. Идёт она дальше.

Перед ней сад, а в саду стоит дерево, а на дереве золотые яблочки; яблочки листьями шевелят и промеж себя говорят:

— Мы яблочки наливные, созрелые; корнем дерева питалися, студёной росой обмывалися; кто нас с дерева стрясёт, тот нас себе и возьмёт.

Рукодельница подошла к дереву, потрясла его за сучок, и золотые яблочки так и посыпались к ней в передник.

Рукодельница идёт дальше. Смотрит: перед ней сидит старик Мороз Иванович, седой-седой; сидит он на ледяной лавочке да снежные комочки ест; тряхнёт головой — от волос иней сыплется, духом дыхнёт — валит густой пар.

— А! — сказал он.- Здорово, Рукодельница! Спасибо, что ты мне пирожок принесла; давным-давно уж я ничего горяченького не ел.

Тут он посадил Рукодельницу возле себя, и они вместе пирожком позавтракали, а золотыми яблочками закусили.

— Знаю я, зачем ты пришла,- говорит Мороз Ивано­вич, — ты ведёрко в мой студенец опустила; отдать тебе ведёрко отдам, только ты мне за то три дня прослужи; будешь умна, тебе ж лучше; будешь ленива, тебе ж хуже. А теперь,- прибавил Мороз Иванович,- мне, старику, и отдохнуть пора; поди-ка приготовь мне постель, да смотри взбей хорошенько перину.

Рукодельница послушалась. Пошли они в дом. Дом у Мороза Ивановича сделан был весь изо льда: и двери, и окошки, и пол ледяные, а по стенам убрано снежными звёздочками; солнышко на них сияло, и всё в доме блестело, как брильянты. На постели у Мороза Ивановича вместо перины лежал снег пушистый; холодно, а делать было нечего.

Рукодельница принялась взбивать снег, чтоб старику было мягче спать, а меж тем у ней, бедной, руки окостенели и пальчики побелели, как у бедных людей, что зимой в проруби бельё полощут: и холодно, и ветер в лицо, и бельё замерзает, колом стоит, а делать нечего — работают бедные люди.

— Ничего, — сказал Мороз Иванович, — только снегом пальцы потри, так и отойдут, не ознобишь. Я ведь старик добрый; посмотри-ка, что у меня за диковинки. Тут он приподнял свою снежную перину с одеялом, и Рукодельница увидела, что под периною пробивается зелёная травка. Рукодельнице стало жаль бедной травки.

— Вот ты говоришь, — сказала она, — что ты старик добрый, а зачем ты зелёную травку под снежной периной держишь, на свет божий не выпускаешь?

— Не выпускаю потому, что ещё не время; ещё трава в силу не вошла. Осенью крестьяне её посеяли, она и взошла, и кабы вытянулась уже, то зима бы её захватила, и к лету травка бы не вызрела. Вот я и прикрыл молодую зелень моею снежной периной, да ещё сам прилёг на неё, чтобы снег ветром не разнесло; а вот придёт весна, снежная перина растает, травка заколосится, а там, смотришь, выглянет и зерно, а зерно крестьянин соберёт да на мельницу отвезёт; мельник зерно смелет, и будет мука, а из муки ты, Рукодельница, хлеб испечёшь.

— Ну, а скажи мне, Мороз Иванович,- сказала Рукодельница,- зачем ты в колодце-то сидишь?

— Я затем в колодце сижу, что весна подходит,- сказал Мороз Иванович,- мне жарко становится; а ты знаешь, что и летом в колодце холодно бывает, оттого и вода в колодце студёная, хоть посреди самого жаркого лета.

— А зачем ты, Мороз Иванович,- спросила Рукодельница,- зимою по улицам ходишь да в окошки стучишься?

— А я затем в окошки стучусь,- отвечал Мороз Иванович,- чтоб не забывали печей топить да трубы вовремя закрывать; а не то ведь, я знаю, есть такие неряхи, что печку истопить — истопят, а трубу закрыть — не закроют, или и закрыть закроют, да не вовремя, когда ещё не все угольки прогорели, а оттого в горнице угарно бывает, голова у людей болит, в глазах зелено; даже и совсем умереть от угара можно. А затем ещё я в окошко стучусь, чтоб никто не забывал, что есть на свете люди, которым зимой холодно, у которых нет шубки, да и дров купить не на что; вот я затем в окошко стучусь, чтобы им помогать не забывали. Тут добрый Мороз Иванович погладил Рукодельницу по головке да и лёг почивать на свою снежную постель.

Рукодельница меж тем всё в доме прибрала, пошла на кухню, кушанье изготовила, платье у старика починила и бельё выштопала.

Старичок проснулся; был всем очень доволен и поблагодарил Рукодельницу. Потом сели они обедать; обед был прекрасный, и особенно хорошо было мороженое, которое старик сам изготовил.

Мороз Иванович отсыпал рукодельнице серебряных пятачков в ведерко. Так прожила Рукодельница у Мороза Ивановича целых три дня.

На третий день Мороз Иванович сказал Рукодельнице: — Спасибо тебе, умная ты девочка, хорошо ты меня, старика, утешила, и я у тебя в долгу не останусь. Ты знаешь: люди за рукоделие деньги получают, так вот тебе твоё ведёрко, а в ведёрко я всыпал целую горсть серебряных пятачков; да сверх того, вот тебе на память брильянтик — косыночку закалывать. Рукодельница поблагодарила, приколола брильянтик, взяла ведёрко, пошла опять к колодцу, ухватилась за верёвку и вышла на свет божий.

Только что она стала подходить к дому, как петух, которого она всегда кормила, увидев её, обрадовался, взлетел на забор и закричал:

Кукареку-кукареки!

У Рукодельницы в ведёрке пятаки!

Когда Рукодельница пришла домой и рассказала всё, что с ней было, нянюшка очень дивовалась, а потом промолвила: — Вот видишь ты, Ленивица, что люди за рукоделие получают!

Поди-ка к старичку да послужи ему, поработай; в комнате у него прибирай, на кухне готовь, платье чини да бельё штопай, так и ты горсть пятачков заработаешь, а оно будет кстати: у нас к празднику денег мало.

Ленивице очень не по вкусу было идти к старичку работать. Но пятачки ей получить хотелось и брильянтовую булавочку тоже.

Вот, по примеру Рукодельницы, Ленивица пошла к колодцу, схватилась за верёвку да и бух прямо ко дну. Смотрит перед ней печка, а в печке сидит пирожок, такой румяный, поджаристый; сидит, поглядывает да приговаривает:

— Я совсем готов, подрумянился, сахаром да изюмом обжарился; кто меня возьмёт, тот со мной и пойдёт.

А Ленивица ему в ответ:

— Да, как бы не так! Мне себя утомлять — лопатку поднимать да в печку тянуться; захочешь — сам выскочишь.

Идёт она далее, перед нею сад, а в саду стоит дерево, а на дереве золотые яблочки; яблочки листьями шевелят да промеж себя говорят:

— Мы яблочки наливные, созрелые; корнем дерева питалися, студёной росой обмывалися; кто нас с дерева стрясёт, тот нас себе и возьмёт.

— Да, как бы не так! — отвечала Ленивица.- Мне себя утомлять — ручки поднимать, за сучья тянуть… Успею набрать, как сами нападают!

И прошла Ленивица мимо них. Вот дошла она и до Мороза Ивановича. Старик по-прежнему сидел на ледяной скамеечке да снежные комочки прикусывал.

— Что тебе надобно, девочка? — спросил он.

— Пришла я к тебе,- отвечала Ленивица,- послужить да за работу получить.

— Дельно ты сказала, девочка,- отвечал старик,- за работу деньга следует, только посмотрим, какова ещё твоя работа будет. Поди-ка взбей мою перину, а потом кушанье изготовь, да платье моё повычини, да бельё повыштопай.

Пошла Ленивица, а дорогой думает:

«Стану я себя утомлять да пальцы знобить! Авось старик не заметит и на невзбитой перине уснёт».

Старик в самом деле не заметил или прикинулся, что не заметил, лёг в постель и заснул, а Ленивица пошла на кухню. Пришла на кухню да и не знает, что делать. Кушать-то она любила, а подумать, как готовилось кушанье, это ей и в голову не приходило; да и лень ей было посмотреть. Вот она огляделась: лежит перед ней и зелень, и мясо, и рыба, и уксус, и горчица, и квас — всё по порядку. Думала она, думала, кое-как зелень обчистила, мясо и рыбу разрезала да, чтоб большого труда себе не давать, как всё было мытое-немытое, так и положила в кастрюлю: и зелень, и мясо, и рыбу, и горчицу, и уксус да ещё кваску подлила, а сама думает:

«Зачем себя трудить, каждую вещь особо варить? Ведь в желудке всё вместе будет».

Вот старик проснулся, просит обедать. Ленивица притащила ему кастрюлю, как есть, даже скатертцы не подостлала.

Мороз Иванович попробовал, поморщился, а песок так и захрустел у него на зубах. — Хорошо ты готовишь, — заметил он улыбаясь. — Посмотрим, какова твоя другая работа будет.

Ленивица отведала, да тотчас и выплюнула, а старик покряхтел, покряхтел да и принялся сам готовить кушанье и сделал обед на славу, так что Ленивица пальчики облизала, кушая чужую стряпню.

После обеда старик опять лёг отдохнуть, да припомнил Ленивице, что у него платье не починено да и бельё не выштопано.

Ленивица понадулась, а делать было нечего: принялась платье и бельё разбирать; да и тут беда: платье и бельё Ленивица нашивала, а как его шьют, о том и не спрашивала; взяла было иголку, да с непривычки укололась; так её и бросила. А старик опять будто бы ничего не заметил, ужинать Ленивицу позвал да ещё спать её уложил.

А Ленивице то и любо; думает себе:

«Авось и так пройдёт. Вольно было сестрице на себя труд принимать; старик добрый, он мне и так, задаром, пятачков подарит».

На третий день приходит Ленивица и просит Мороза Ивановича её домой отпустить да за работу наградить.

— Да какая же была твоя работа? — спросил старичок.- Уж коли на правду дело пошло, так ты мне должна заплатить, потому что не ты для меня работала, а я тебе служил.

— Да, как же! — отвечала Ленивица.- Я ведь у тебя целых три дня жила. — Знаешь, голубушка,- отвечал старичок,- что я тебе скажу: жить и служить — разница, да и работа работе рознь; заметь это: вперёд пригодится. Но, впрочем, если тебя совесть не зазрит, я тебя награжу: и какова твоя работа, такова будет тебе и награда.

С этими словами Мороз Иванович дал Ленивице пребольшой серебряный слиток, а в другую руку — пребольшой брильянт. Ленивица так этому обрадовалась, что схватила то и другое и, даже не поблагодарив старика, домой побежала.

Пришла домой и хвастается.

— Вот, — говорит,- что я заработала; не сестре чета, не горсточку пятачков да не маленький брильянтик, а целый слиток серебряный, вишь, какой тяжёлый, да и брильянт-то чуть не с кулак… Уж на это можно к празднику обнову купить…

Не успела она договорить, как серебряный слиток растаял и полился на пол; он был не что иное, как ртуть, которая застыла от сильного холода; в то же время начал таять и брильянт. А петух вскочил на забор и громко закричал:

Кукареку-кукурекулька,

У Ленивицы в руках ледяная сосулька!

А вы, детушки, думайте, гадайте, что здесь правда, что неправда; что сказано впрямь, что стороною; что шутки ради, что в наставление.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s